Содержание

Поддержать автора

Свежие комментарии

Май 2024
Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
« Окт    
 12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  

Галереи

  • Международный литературный клуб «Astra Nova»

    Астра Нова № 1/2016 (006)
    альманах фантастики

    Астра Нова № 1(006) 2016. Часть 3. Давно и неправда  

    Часть третья ДАВНО И НЕПРАВДА

     
    Или правда?
     

    Джон Кэмпбелл НОЧЬ

    Впервые рассказ был опубликован под псевдонимом Дон А.Стюарт (Don A. Stuart) в журнале «Astounding Stories» № 10, 1935. © Перевод А.Лидина
      Кондон замер, глядя через стекла бинокля, при этом лицо его было напряжено, а все внимание сосредоточено на маленьком пятнышке, искрящемся бесконечно далеко в синем небе. Губы его дрожали, и он рассеянно повторял раз за разом: — Боже мой! Боже мой!.. Неожиданно он вздрогнул и посмотрел на меня сверху вниз. — Он никогда так не спускался, Талбот. Он никогда так не спускался… Я тоже это знал. Однако мне ничего не оставалось как улыбнуться и ответить: — Не стал бы утверждать стол безапелляционно. В любом случае, я боюсь за него. Что там случилось? Майор Кондон весь дрожал. Его рот скривился в ужасной гримасе, прежде чем он вновь обрел дар речи. — Талбот… Я боюсь… Ужасно боюсь. Ты же понимаешь… Ты же его ассистент… Ты же знаешь, он пытается победить гравитацию. Люди не предназначены для этого… Это неправильно… Неправильно… Майор вновь уставился на пятнышко, оставаясь все таким же напряженным и по-прежнему невпопад повторяя: — Неправильно… Неправильно… Неправильно… Неожиданно напрягся, замолчал. Дюжина техников, стоящих на удаленной аварийной площадке, замерла. А потом майор рухнул на землю. Удивительная слабость для офицера с медалью «За выдающиеся заслуги». Я не остановился помочь ему, потому что знал: в самом деле что-то случилось. Далеко в небе сверкала маленькая оранжевая искорка… там, где почти не было воздуха и необходимо носить костюм для полетов в стратосфере. Широкие оранжевые крылья летательного аппарата слабо мерцали на жемчужно-серым фоне. Но без сомнения летающий аппарат падал. Медленно скользил вниз по кругу, постепенно входя в штопор. Ужасно. Летающей машине потребовалась почти минута, чтобы, потеряв управление и устремившись к земле, пролететь первую милю, и это, не смотря на скорость. В самом конце аэроплан вошел в настоящий штопор. При этом мотор машины ужасно завывал. Это был жуткий, смертоносный полет — словно гроб несся к земле на скорости большей чем пятьсот миль в час. Земля вздрогнула от этого страшного столкновения. Но еще до того, как аэроплан врезался в землю, мы вскочили в машины и помчались к месту катастрофы. Я был в машине с Джеффом — лабораторным техником. Двигатель джипа взвыл, и мы быстро набрали скорость километров в семьдесят. Покинув стартовое поле, мы нырнули в мелкую канаву и потом вылетели на дорогу — пустынную, бетонную дорогу, которая вела к том направлении, где аэроплан должен был врезаться в землю. Двигатель взревел, когда Джефф выжал акселератор. Смутно я слышал грохот большого автомобиля майора, который несся следом за нами. Джефф гнал машину, словно сошел с ума, но никто, казалось, этого не замечал. По бетонке мы разогнались до девяносто пяти миль в час, может и больше. От встречного ветра у меня заслезились глаза, так что я не мог быть уверен, видел ли я хвост огня и пламени позади аэроплана. При падении от трения могли загореться баки с дизельным топливом… только этот летательный аппарат такое топливо практически не использовал, лишь для набора высоты. Теперь же баки его должны быть пусты — аэроплан должен был выработать все горючее при подъеме, а спускаться собирался планируя. Мотором у него была антигравитационная катушке Картера. Наш джип свернул на грунтовую дорогу, протянувшуюся через широкую равнину, и ветер вновь засвистел вокруг. Далеко впереди я увидел проселочную дорогу, ведущую к месту падения. Мы тормознули, и машину занесло под скрежет шин. Как бы мы не спешили, по грунтовке, несмотря на все усилия мотора, больше чем шестьдесят пять не выжать. Джефф резко свернул на коровью тропу, взвыли рессоры. Мы стали притормаживать, когда оказались в четверти мили от аэроплана. Он упал между огороженной частью пастбища на лесной опушке. Выскочив из джипа, мы, словно медалисты бега с препятствиями, перемахнули через забор и помчались к обломкам аэроплана и замерли разглядывая то, что недавно было «экспериментальным летающим аппаратом». Присоединившийся к нам майор был спокойным и бледным. Я тоже был спокойным и, возможно, тоже бледным как мел. Я вытер со лба холодный пот. Я чувствовал, что весь с ног до головы покрыт потом, аж ручеек тек вдоль позвоночника. Крепкая стальная машина ушла в землю на глубину восьми или девяти футов, разметав почву и камни, словно это жидкая грязь. Крылья валялись на другом конце поля, плоские, скрученные куски дюралевого сплава. Раньше фюзеляж летающего корабля имел великолепный силуэт, но теперь, ударившись о землю, он развалился на куски. Верхняя часть, где были расположены индукционные катушки из висмута, превратилась в бесформенную смесь разодранных проводов. Внутри машина была разбита, раздавлена, разорвана, точно так же,  как и её корпус. Задняя часть экспериментального двигателя — тяжелый нагнетатель, напоминающий наковальню — был разломан, он раскололся, развалившись на несколько кусков. Ни одна деталь машины не осталась на своем месте в этой адской мешанине. Подбежав к обломкам, я в первую очередь заглянул в кабину, где должно быть красное месиво — то, что раньше было человеком, — только ничего похожего там не оказалось. Пилота просто не было. Он не покидал самолет. Был безоблачный день, и мы бы сразу увидели падающее тело… Только вот кабина оказалась пуста. Мы тщательно её осмотрели. Пришел фермер и другие зеваки. Столпившись поодаль, они обменивались впечатлениями. Потом приехало еще несколько фермеров на старых, ветхих автомобилях с женами и их семьями и тоже стали пялиться на обломки. Мы отправили владельца земли в город, и вскоре он вернулся с рабочими и грузовиком с прицепом. К тому времени уже начало смеркаться. Но мы не стали делать перерыв на ночь,  работы продолжались до утра, и только когда начало светать, мы поспешили прочь. Потом пятеро из нас: майор военно-воздушных сил, Джефф Родней, двое из корпорации Дугласса, никогда не мог запомнить их имен, и я — так вот, все мы собрались в нашей комнате: моей, Боба и Джеффа. Мы просидели там несколько часов, пытаясь припомнить каждую мелочь, каждую деталь, пытаясь объяснить то, что произошло. А потом раздался телефонный звонок. Я встал и ответил. Странный, неприятный голос равнодушно поинтересовался: — Господин Тэлбот? — Да. Звонил Сэм Гантри — фермер, которого мы оставили дежурить на месте аварии. — Тут какой-то человек появился. — Да? И что он хочет? — Не знаю. Я не понимаю, откуда он появился.  Он то ли мертв, то ли без сознания. Он в костюме летчика и на голове у него стеклянный шлем. Выглядит он каким-то синим… Так что думаю: он мертв. — Господи! Боб! Вы пробовали снять шлем? — взревел я. — Нет… Нет… Нет… Сэр. Мы не трогали его. — Его кислородные баллоны должны быть пусты. Послушайте: возьмите молот, гаечный ключ, все что угодно… и разбейте переднюю стеклянную панель его шлема! Быстро! Мы скоро будем! Джефф уже вскочил. Майор поднялся вместе с остальными. Я схватил полупустую бутылку виски и нырнул в чулан. Прихватив кислородный баллон под мышку, я запрыгнул в джип, и Джефф рванул с места. Сходу набрав скорость, он так и не сбрасывал её до конца ночной поездки. Мы неслись к месту катастрофы сломя голову, так что нас бросало из стороны в сторону. Джефф отлично знал дорогу, и мы даже не притормаживали на поворотах. На этот раз он рванул прямо через проволочное ограждение. Фара разлетелась. Раздался скрежет рвущейся проволоки, прочертившей узор царапин на капоте джипов. И мы, подпрыгивая, понеслись через поле. На земле стояло два фонаря. Еще три фонаря были у фермеров, собравшихся на поле. Несколько человек присело рядом с неподвижной фигурой в фантастическом раздутом скафандре для полета в стратосфере. Когда наш джип тормознул, его занесло и мы, словно горошины из стручка, высыпали из машины. У меня в одной руке была бутылка виски, в другой — кислородная подушка. Лицевая панель шлема Боба была разбита, но кожа его имела синеватый оттенок и пошла пятнами, на губах выступила пена. Длинная царапина на щеке — след от разбитого стекла — медленно наливалась кровью. Майор ничего не говоря приподнял голову пилота-испытателя, и осколки стекла зазвенели внутри шлема. Потом майор попытался влить немного виски в горло несчастного. — Подождите, — остановил я его. — Майор, давайте лучше сделаем ему искусственное дыхание. Это быстрее приведет его в себя… Майор кивнул и поднялся, кривясь, стал растирать руки. — Костюм его очень холодный! — пояснил майор. Я поднес загубник кислородного баллона к лицу Боба и открыл вентиль, стараясь держать загубник так, чтобы поток чистого кислорода бил прямо в рот бедняги. Через десять секунд Боб закашлялся, а потом несколько раз глубоко, судорожно вздохнул. Когда его легкие наполнились кислородом, его лицо почти мгновенно стало розовым. А потом, вновь закашлявшись, он попросил: — Помогите мне сесть. Мы усадили его, потом он с трудом поднял руку и помахал нам. — Теперь со мной все в порядке, — объявил он. — Слава богу… Но что же с тобой случилось? — спросил майор. Боб не отвечал. Минуту он сидел молча. Взгляд у него был странным — голодный взгляд, так по крайней мере мне показалось. Потом он посмотрел на деревья, которые темнели у него за спиной, перевел взгляд на людей, столпившихся возле фонарей, и в финале, запрокинув голову, уставился на мириады звезд, которые сверкали, танцевали и поблескивали у него над головой в ночном безоблачном небе. — Я вернулся, — тихо выдавил он. А потом неожиданно вздрогнул и со страхом огляделся. — Но… я должен быть… тогда… тоже… А потом минуту, не отводя взгляда, он смотрел на майора, и наконец едва заметно улыбнулся и, повернувшись к парочке из Дугласс инкорпорейтед, начал свой рассказ…

    ***

    Вначале с аэропланом было все в порядке. Я стартовал и поднимался на обычном дизельном двигателе, пока не оказался на безопасной высоте, где воздух уже был достаточно разряженным и поле, которое создавала машина, не могло воздействовать на объекты на поверхности Земли… Боже! Поверхности Земли!.. Правда я не знал, насколько далеко распространяется это поле — двигатель ведь был экспериментальным и запускать его на стенде в ангаре было равносильно игре в русскую рулетку… На высоте в сорок пять тысяч футов я решил, что нахожусь в полной безопасности. Тогда я выключил дизельные двигатели, тем более что указатель топлива уже стоял на нуле. Тишина поразила меня. Такая тишина!.. Потом я запустил двигатель,-генератор и электрические катушки загудели, разогреваясь. А потом… Удар поля оказался страшным… На мгновение меня парализовало и не было никаких шансов разорвать цепь, отключив экспериментальный генератор… Хотя я сразу понял, что-то пошло не так… В схему закралась ужасная ошибка. И я вынужден был сидеть в кабине и наблюдать, как индикаторы показывают совершенно невозможные данные… И еще… Я отлично понимал, что только сам смогу себе помочь, но прежде чем я сумел что-то предпринять дела пошли еще хуже. Стоило мне потянуться вперед, как катушки начали исчезать — они бледнели, становились призрачными, нереальными и исчезали одна за другой. А когда машина и вовсе растаяли, я на мгновение увидел синее небо. Потом, словно со стороны, я увидел, как самолет падает, и свет померк, так как Солнце, подобно ракете, пролетело по небу и исчезло. Не знаю сколько я находился в странном состоянии, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Вокруг меня была только пустота: ни тьмы, ни света, никаких звезд… Наконец окружающее стало обретать подобие реальности, Пустоту сменил странный красный свет. Я падал… Я подумал о сорока пяти тысячи футах и твердой поверхности Земли и замер, скованный ужасом. Я приготовился умереть… и в тот же миг приземлился в огромный белоснежный сугроб, подкрашенный алым светом, который освещал этот мир… Холод. Он впился в меня, словно клык дикого зверя. Это был настоящий холод. Смертоносный холод. Он ножом прошел через толстый утепленный костюм для полетов в стратосфере и так полоснул по телу, словно я был в чем мать родила. Я дрожал так сильно, что едва смог вывернуть вентили обогрева на максимум. Вы знаете, что в этом костюме для борьбы с холодом есть контейнеры со спиртом и каталитические сетки, потому что любые электрические приборы могли создать магнитные поля, которые, в свою очередь, могли повлиять на генератор. Тогда я поблагодарил самого Господа Бога за подобную предусмотрительность. Я пониал только что попал в странное место, где страшно холодно и пустынно. А потом я неожиданно осознал, что небо надо мной совершенно черное. Чернее, чем тьма ночи, и еще… Снежное поле протянулось до самого горизонта — равнина, залитая кроваво-красным светом, и моя тень легла темно-красным пятном у моих ног. Я обернулся. С трех сторон поднимались низкие холмы, заваленные снегом и расцвеченные красным. С четвертой стороны… Там через всю равнину протянулась стена — стена, которая могла посрамить Великую Китайскую стену. Была она кроваво-красной и блестела, словно отлитая из металла. Она протянулась от горизонта к горизонту, и я мог хорошо её рассмотреть, хотя до неё было несколько сотен футов — воздух казался совершенно прозрачным. Я выкрутил горелки своего костюма на максимум и почувствовал себя много лучше. Тут что-то заставило меня повернуть голову, и я замер. Я уставился на Солнце и сглотнул. Оно было в четыре… да что там, в шесть раз меньше Солнца, которое я знал. Оно не садилось. Оно застыло в сорока пяти градусах над горизонтом. Кроваво-красное. И мое лицо, когда я повернулся к нему, пусть даже и защищенное стеклом шлема, не ощутило никакого тепла. Лучи этого солнца не грели. Вначале мне и в голову не приходило, что я мог покинуть Землю, оказавшись на другой планете, но теперь я засомневался в том, что все еще нахожусь на родине. Должно быть это была другая планета, другая звезда… Замороженная планета… Планета, где воздух обратился в снег. В какой-то момент я был совершенно в этом уверен. Замороженная планета мертвой звезды. Уставившись в небо над головой, я удивился тому, что на черной чаше небес можно было разглядеть всего три десятка звезд. Тусклые красные звезды, и одна единственная звезда, которая сильно выделялась из-за того, что сверкала очень ярко — желто-красная звезда, много ярче Солнца, — настоящее чудовище. Это был другой… мертвый… космос. Если снег и в самом деле был замороженным воздухом, то единственная атмосфера, которая могла тут существовать: атмосфера из неона и гелия. Тут не было туманной дымки, чтобы рассеять блеск звезд. Тусклое красное Солнце не могло приглушить их свет. Выходит, и звезды исчезли. В этот миг я окончательно пришел в себя. Я был страшно напуган. Напуган? Да, настолько, что чуть не обмочился. Только тогда я понял, что никогда не вернусь. Я снова ощутил холод и осознал, что могу умереть, если не вернусь раньше, чем в моих кислородных баллонах закончится воздух. Но беспокоиться нужно было не об этом. Кислород — всего лишь еще один ограничитель, установленный на бомбе замедленного действия… Однако тогда думал о другом. Я пытался найти ответы на многочисленные вопросы, крутившиеся у меня в голове. Неожиданно я осознал, что все ещё на Земле… Так оно и было. Это была Земля. А над головой у меня сверкало старое Солнце. Старое… Старое Солнце. Видимо двигатель летательного аппарата исказил не только потоки гравитации. Мой разум был холоден и работал как часовой механизм. Если же это и в самом деле была Земля. то тогда выходило, что машина перенесла меня на безумное расстояние во времени. Солнце мертво. Земля мертва. В наше время Земле уже исполнилось около двух миллионов лет. И за все это время Солнце почти не изменилось. Но сколько времени прошло с тех пор? Теперь Солнце оказалось мертво. Звезды были мертвы. Так что я решил, что от моего настоящего времени меня отделяет биллион биллионов лет. Однако, боюсь, я недооценил этот временной интервал. Мир был старым… старым… старым… Сами камни излучали ауру сокрушительного, невероятного возраста. Мир был старым, старше чем… Мне даже сравнения не подобрать. Обычно мы сравниваем возраст с возрастом гор. Но что такое возраст гор? Горы поднимались, превращались в равнины, снова вставали пиками… И так миллионы миллионов раз! Мир старый, как звезды? Нет. Так тоже сказать нельзя… Звезды мертвы… Я снова посмотрел на металлическую стену и отправился к ней. Её аура древности буквально омыла меня, потащила к себе, как магнит. Я попытался воспрепятствовать этому зову, потому что предо мной был мир, где и вовсе не было никакого движения. Лишь ледяной ветер тонко беспрестанно скулил над безжизненной равниной, и тащил меня призрачными руками… В итоге я все-таки направился в сторону стены. Я не мог мыслить ясно, потому что аура мертвой планеты давила на меня. Давила своим возрастом. Сами звезды умирали у меня на глазах или уже умерли. Они ютились в межзвездном пространстве, словно старики, сбившиеся в кучки, чтобы сберечь последние крупицы тепла. Галактика сжалась. Она стала крошечной, диаметром не более тысячи световых лет. Расстояния между звездами теперь насчитывали мили там, где раньше были световые года. Великолепная, гордо расползающаяся вселенная, которая раскинулась на миллион миллионов световых лет, разбрасывающая лучистую энергию в пространство… все это исчезло. Вселенная умирала… Умирающий жмот, который выбрасывал остатки энергии в ставшее поистине крошечным межзвездное пространство. Сама вселенная казалась сломанной и разрушенной. Тысячи миллиардов лет назад космические постоянные были исключены из этой вселенной. В этой Вселенной не было галактик, кружащихся с огромной скоростью. Это была вселенная обломков, погруженных в бездонный океан одиночества и холода. И не так много времени должно было пройти прежде чем эти обломки исчезнут и воцариться вечный мрак. Что-то случилось с этим миром. Но так давно. что даже воспоминания об этом событии исчезли. Единственное, что осталось, так это гравитационная постоянная, сила, которая притягивает массу друг другу. А галактика, постепенно сжимаясь, превратилась в старую усохшую мумию. Свет Солнца стал холодным. А его красный оттенок заставлял окружающий мир выглядеть еще старше. В этом мире не было ничего молодого. Меня можно было не брать в счет. Порывы ледяного ветра и хруст «снега» под ногами, звучали как тщетный протест, обижаясь на мое вторжение. Я брел дальше и дальше, но металлические стены ничуть не приближались, словно это был мираж ледяной пустыни. Но я уже был слишком поражен возрастом этого мира, чтобы удивляться. Я просто шел вперед. Когда я подошел ближе, полированный блеск стены исчез и последние мои надежды погибли. Несмотря ни на что, я все-таки надеялся, что кто-то может жить за этой стеной. Существа, которые смогли построить такое сооружение, могли выжить даже в таком мире. Поэтому я, не в силах остановиться, брел дальше и дальше. Вблизи стало видно, что стена во многих местах потрескалась и обвалилась. Это оказалась даже не стена, а несколько разбитых стен, которые издалека выглядели, как единое сооружение. Тут не было смены времен года, чтобы состарить камни, только слабые холодные ветра, которые несли частички неона и гелия, инертных веществ, которые сами по себе не вызывают коррозии. Город, лежавший за стенами, был мертвым биллионы лет. Этот город лежал мертвым период времени в десять раз больший, чем сейчас возраст нашей планеты. Но ничто не смогло уничтожить его. Земля была мертва — слишком стара, чтобы на ней сохранился хотя бы крошечный огонек жизни. Воздух замерз, и ничто не могло вызвать коррозию металла. Сама вселенная умерла. Тут не было космического излучения, которое могло уничтожить сооружения, бомбардируя их атомными частицами. Что-то, возможно, последний из странствующих в пространстве астероидов, случайно рухнув на Землю, разворотил часть стены. Я прошел через эту брешь, вступив в город, который покрывал снег — мягкий, белый. Огромное красное солнце висело в небе в том же месте, где раньше, не сдвинувшись ни на градус. А это означало, что Земля давным-давно перестала вращаться вокруг оси… Я бродил по мертвым садам. Именно они убедили меня, что я в самом деле в городе людей на Земле. Тут были замороженные останки растений. Видимо, они умерли в один миг, захваченные врасплох одной из последних бурь Земли, случившейся десятки миллиардов лет назад… Я шел дальше и дальше. Город казался бескрайним. Огромным. Он простирался до самого горизонта… Безжизненный… Машины… Машины повсюду. И машины тоже были мертвы. А я шагал вперед в надежде, что где-то отыщется немного света и тепла. Я не мог определить, когда смерть взяла этот город под свое крыло. Благодаря объятиям страшного холода мертвые растения выглядели свежими. В городе было много темнее. Свет солнца, висящего над горизонтом, загораживали многочисленные здания и постройки. Мне казалось. что я спускаюсь все ниже и ниже, и вскоре оказался много ниже уровня ледяной равнины. И чем дальше я шел, тем меньше и меньше было вокруг снега. Наконец он вовсе исчез. Машины, которые я видел, были далеко за пределами того, что мы могли бы вообразить — совершенные машины, которые, судя по всему, могли не только самовосстанавливаться, но и самовоспроизводиться. Они могли делать дубликаты самих себя и дублировать другие, машины необходимые, для того, чтобы им существовать вечно. Но их создатели не смогли предусмотреть случившееся. И без того город, который они спроектировали, и машины, которые они построили, просуществовали еще миллионы лет, после того, как ушли в небытие последние люди. Должно быть, эти строители и конструкторы очень смутно представляли будущее и видели его совсем не таким. Но теперь Земля умерла, и Солнце умерло, и даже сама Вселенная стояла на грани смерти. Холод убил машины. Все они имели нагревательные устройства, которые были предназначены для поддержания нормальной температуры, несмотря на любые погодные перепады. Но в каждой электрической машине есть сопротивления баланса, индукционные катушки, конденсаторы… И холода, становившиеся с каждым столетием все сильнее, погубили их. Несмотря на обогрев, холод со временем отвоевывал одну позицию за другой и в конце концов уничтожил внутренности супермашин. Сверхпроводимость и отсутствие трение — инженеры не смогли всего предусмотреть. А ведь сопротивление и трение — основа основ, то что удерживает болты и останавливает машины при необходимости… От холода изменилось электрическое сопротивление деталей и удивительные машины остановились, потому что не осталось деталей, чтобы заменить поврежденные. А стоило их заменить, новые тут же выходили из строя. Должно быть прошло много месяцев или даже лет в этих бессмысленных заменах, прежде чем машины сдались и остановились. Холод победил их, обошел защиту, которую в более теплые времена возвели против него инженеры. Машины не взорвались. Я нигде не видел разбитых машин. Они просто остановились, когда больше не смогли бороться с собственными дефектами. А новая энергия, новые детали так и не поступили. И больше эти машины никогда не заработают… Я пытался прикинуть, сколько они работали сами по себе, сколько времени прошло с того момента, как они отключились, сколько — с того момента, как исчезли люди, которые нуждались в этих машинах. Ведь был тот момент, когда в огромном городе осталось всего несколько человек. Сколько лет прошло после того как ушел последний человек, работали совершенные механизмы? Я бродил, стараясь увидеть как можно больше, прежде чем покинуть это место. Бродил по мертвому городу. И повсюду я видел, маленькие автономные, моющие машины, которые раньше содержали город в идеальной чистоте, беспомощно застывшие, скованные вечностью и холодом. Они, должно быть, функционировали до последнего, пока центральная электростанция не исчерпала свой ресурс. Я нашел те места, где город впервые коснулась разруха. Там собрались неподвижные ремонтные машины, которые так и не смогли закончить ремонтные работы, до конца убрать мусор на грузовые платформы. Новые балки и плиты были лишь частично сгружены с платформ. Смертельные раны города так и не были вылечены. Наконец я отправился обратно. Это была длинная прогулка, бесконечная, мили и мили по пандусам мимо мертвых домов, магазинов и ресторанов. Тут и там замерли неподвижные легковые автомобили. Вверх и вверх к замершим садам, жестким и хрупким в замороженном виде. Разрушенные крыши должны были вызвать волну холода, и листья так и остались зелеными, покрытыми белой изморозью. А разбитое стекло было хрупким, зеленым и совершенным на ощупь. Цветы до сих пор оставались прекрасными, хоть и навсегда мертвыми… Вы хоть раз находились рядом с мертвым человеком? Со мной подобное происходило. Я как-то был у соседей, когда их дед умер прямо у меня на глазах. И вышло так, что мне пришлось просидеть в комнате с мертвецом несколько часов… И вот сейчас мне тоже пришлось оказаться один на один с трупом. Трупом целого мира в мертвой вселенной, где тишина воцарилась много тысяч лет назад, и только мой приход потревожил призраки умерших, если не считать ветра мертвых газов. Теперь я никогда снова не смогу называть их инертными. Я знаю, что это — мертвые газы, мертвые газы мертвых миров. А с вышины умирающие звезды взирали на умирающий город. Я не мог больше оставаться там. Я направился мимо зданий блестящего металла, в стенах которого отражалось тусклое, кровавое солнце. Но даже там, казалось, не было ничего «живого». Снова я увидел следы того, как, верные приказам своих хозяев, машины, пытались восстановить себя, чтобы служить своим хозяевам, которые погибли много миллионов лет назад. Я видел повсюду замершие ремонтные машины, которые так и не смогли совладать со своим главным врагом — временем. Хотя все это лишь игра слова. В этом городе умерло само время. Оно погибло вместе с городом, планетой, Солнцем и Вселенной, которые само же погубило. Эти машины старались работать и дальше, но им не удалось. И второго шанса у них не будет. Бессмертные машины были мертвы. Парадокс, не так ли? Я прошел мимо них, двигаясь к окраине города. Я проходил мимо заброшенных магазинов… В какой-то миг я заглянул в один из них, решив узнать, чем же торговали перед смертью мира. И тут я чуть не закричал, так как сквозь костюм услышал какой-то шорох. Я видел, как одна машина дернулась дважды, а потом рухнула. Не думаю, что энергия осталось в ячейках памяти этой машины, хоть она и была столь сложным механизмом, что для меня была за гранью воображения. Дернувшись при моем приближении машина окончательно погибла. Но это заставило меня пулей выскочить из магазина… Этот механизм «умер» у меня на глазах. Но как это не парадоксально звучит, я стал еще более любопытным. Я вновь подумал об ассортименте магазинов этого далекого будущего. Однако теперь у меня появилась надежда, что в этом месте где-то должна остаться неиспользованная энергия, ведь тут хранилось невообразимое. Я огляделся повнимательнее, и тут увидел экран в одном из офисов. Я подумал, что это экран. Больше всего он напоминал телевизор странного вида. Подобравшись к нему, я осторожно коснулся экрана. И тут раздался звук! Мягкий, гудящий звук. Этот экран должно быть был соединен с центральным офисом, где в энергетических ячейках еще остались остатки энергии. Там, где-то хранился неприкосновенный запас энергии для безнадежного ремонта давно погибших силовых машин. В этот миг в глубине моего сердца вновь зародилась надежда. Возле экрана «телевизора» располагалось множество непонятных кнопок и циферблатов… Но в самом деле существовала ли надежда? Вот тут я замер. О какой надежде я грезил? Город был мертв и мертв уже очень долго. Вся планета была мертва. С кем мог соединить меня этот монитор? На всей планете не осталось ничего живого, что могло бы ответить на мой вызов. Я мог смотреть на вещи проще. И как… как я мог бы определить нужный номер? С другой стороны, почему я посчитал что диск, на котором по кругу были выгравированы какие-то девять символов и стрелка — указатель система управления связью? Теперь указатель указывал на первый символ. Действуя неуклюже из-за перчаток, я коснулся одной из маленьких кнопок с символами, инкрустированных в металл. Неожиданно раздался щелчок и экран включился. Перед экраном в воздухе появилась трехмерная сфера, и она, завораживая, медленно вращалась у меня перед глазами. Тут я чуть не упал, неожиданно осознав, что происходит. Указатель был селектором! Всего девять. Я нажал кнопки одну за другой и вскоре передо мной в воздухе плавали девять сфер. Тут я остановился и призадумался. Девять сфер. Девять планет. И Земля была первой в этом списке — странная планета для меня. но я узнал её по размеру и по положению. Так может где-то все-таки осталась жизнь? На одном из этих девяти миров? Только вот где? Меркурий… планета, ближайшая к Солнцу? Нет. Солнце мертво и даже на Меркурии слишком холодно. К тому же Меркурий слишком мал. Я знал… более того, я был уверен, что у меня только один шанс. После этого те крохи энергии, что еще оставалось в коммуникационной системе, иссякнут и тогда… Видимо тут использовали ток высокой частоты, а в самом аппарате конденсаторы и катушки индуктивности. Поэтому холод особо их не затронул. Это не огромные машины, которые работали на постоянном токе. И всё же с кем мне связаться? Юпитер? Слишком большой… А потом я нашел решение. Холод разрушил машины, сделав их идеальными проводниками. А все потому, что они не были предназначены для борьбы с космическим холодом. Но машины, если таковые существовали, к примеру, на Плутоне, должны быть изначально разработаны для таких условий… Там всегда было холодно. Тогда я обратил все свое внимание на Плутон. Он стал моей единственной надеждой. Но какая из сфер соответствует Плутону? И как они меня поймут? Да и существовали ли эти «они»? Нужно было как можно скорее решить эту задачу, пока энергия не иссякла. Что-то подсказывало, что при столь сложной системе связи должен существовать какой-то проводник… Рядом с экраном был небольшой пультик, на котором было двенадцать крошечных кнопочек, сгруппированных в четыре ряда по три кнопки. Я решил, что тут использована двенадцатеричная система. Представьте себе проблемы межпланетной коммуникации! А проблема была в том, что человек-анахронизм в мертвом городе, на мертвой планете искал, сохранилась ли где-то, хоть какая-то жизнь. На том же пульте располагалось еще две кнопки, в стороне от остальных двенадцати — одна зеленая, одна красная. Снова я задумался. Возле каждой кнопки было множество символов. Так что я вначале перевел стрелку на Плутон, а потом на Нептун. Плутон был много дальше, но и на Нептуне было достаточно холодно. Машины и там должны были работать в холодной атмосфере, но Нептун располагался много ближе, а значит для связи потребуется меньше энергии, которой, итак, судя по всему, оставалось очень мало. В итоге я нажал зеленую кнопку, надеясь, что красный цвет по-прежнему означает опасность — отключение в случае неправильно набранной комбинации, а зеленый, как и в наше время — цвет единения, вызова. Но так ничего и не произошло. Только нажатия одной зеленой кнопки не хватило. Я ещё раз нажал шпильку, которая по моему разумению означала Нептун. Прибор снова загудел. Но теперь звук был много сильнее, объемнее, и звучал совершенно по-иному. А потом где-то внутри механизма раздался громкий щелчок. Затем зеленая кнопка высвободилась. Ключ Нептуна под отметкой на циферблате мягко замерцал. А экран замерцал серым светом. А потом совершенно неожиданно гудение прекратилось. Словно средство коммуникации не выдержало нагрузки. Мерцание знака Нептуна померкло. В любом случае сигнал был отправлен. Минуту за минутой я стоял  темного экрана, глядя в пустоту. А потом экран снова замигал, но в этот раз он светился более тускло. Видимо остатки энергии иссякали, её последние крохи было бессмысленно посланы в глубину пространства… — Боже, — простонал я. — Это бесполезно… Все бесполезно… Я знал, что сигналу может понадобиться несколько часов, чтобы добраться до этой далекой планеты, даже если станет двигаться со скоростью света. А из-за отсутствия энергии на это могут уйти годы. Вот так я и стоял там. Экран был таким же темным, как я нашел его, нл тут сигнальная кнопка снова зажглась. Я замер, затаив дыхание в безумной надежде. А потом. Не зная, что и предпринять, во второй раз ткнул кнопку Нептуна. Видимо последние крохи энергии были на гране истощения, потому что в этот раз голограмма с образом Нептуна над кнопкой показалась мне мутной и едва различимой. Я отступил от аппарата. На душе была горечь. Я погрузился в бездну безнадежности. Передо мной раскинулся пейзаж, который, если перенести его на холст, можно было озаглавить: «Последние дни Земли». И похоже я был тем, кто использовал последние крохи энергии теперь уже окончательно мертвой планеты. Этот город до конца пытался служить своим создателям, и я, прибывший от зари времен в конец всех времен, использовал последнюю каплю его жизненной энергии. А теперь город окончательно умер. Медленно я вернулся к стене, под свет умирающих звезд. В полумиле поднималась рампа, вздымавшаяся вверх на несколько миль… Я шел медленно… на кладбище не стоит суетиться… Теперь мне ничего не оставалось, как только ждать смерти. Вскоре я обнаружил скамейку — скамейку вырезанное из металла посреди буйства ярких, но замороженных цветов. Я присел и уставился на замороженный город, а потом перевел взгляд на умирающее солнце. Не знаю, сколько я там просидел, прежде чем у меня в голове раздался голос. — Мы искали вас возле телевизионной машины. Я вскочил со скамейки и стал дико озираться. Эта штука напоминала плавающий вы воздухе металлический дирижабль, рубиново-красный в этом свете шибнущего светила, двадцати футов длиной и футов десяти в диаметре. Яркий, теплый оранжевый свет мерцал в его иллюминаторах. Я в удивление уставился на летающий аппарат. — Сработало! — выдохнул я. — Энергии хватило, и сигнал достиг Нептуна, — ответило существо, находившееся на борту летающего аппарата. Я не видел своего спасителя, но каким-то образом слышал его. Только тогда это меня ничуть не удивило. — У вас почти закончился кислород, и я боюсь, что ваш мозг скоро пострадает от его недостатка. Я хотел бы, чтобы вы поднялись на борт. Тут внутри нормальная атмосфера. Не знаю, откуда мой спасатель это узнал, но манометры на моем кислородном баллоне подтвердили его заявление. Кислород в баллоне почти закончился. Возможно, я протянул бы еще часок, если бы не открыл клапаны так широко, но тогда я чувствовал бы себя не так здорово. Я поднялся в люк. Я был переполнен радостью. Эта вселенная оказалась не такой уж мертвой, как я предполагал. Потомки человечества жили не на Земле, но скорее всего потому, что у них не было иного выбора. Но у них были космические корабли! С нетерпением предвкушая встречу, я в странном трепете шагнул в люк и тот закрылся у меня за спиной, с мягким шипением встав на свое место. Загудел насос, внутренняя дверь открылась. Я шагнул дальше и тут же выключил спиртовые горелки. Внутри летающей машины было тепло, светло и воздух пригодный для дыхания! В тот же миг я распустил внешнюю шнуровку, а потом расстегнул внутреннюю молнию. Через тридцать секунд я вылез из костюма и глубоко вздохнул. Воздух оказался чистым, сладким, теплым и бодрящим. Он был свежим, словно я находился на зеленом, нагретом солнцем поле. Живительный, свежий воздух. Потом я посмотрел на своего спасителя. Только вот никакого человека на борту летающего судна не оказалось. В носу корабля, где располагалась система управления, в воздухе плавал четырехфутовый металлический шар, мягко мерцающий теплым золотистым светом. Свет пульсировал, словно существо думало, и тут я понял, что именно этот шар разговаривал со мной. — А вы ожидали встретить человека? — мысленно обратился ко мне шар. — Людей больше нет. Их уже нет столь большой отрезок времени, что я не могу подобраться нужного термина. Но последние люди погибли задолго до того, как Солнце изменилось… Это случилось очень и очень давно. Я посмотрел на своего спасителя и подумал: — Откуда он? Кто… или что эта штуковина? Было ли это закованное в броню живое существо или еще одна совершенная машина? Я чувствовал, что он, пульсируя золотым светом, наблюдает как работает мой разум. Неожиданно я подумал, что стоит выглянуть из иллюминатора. Земля удалялась с огромной скоростью. Тусклые красные звезды вращались. Вскоре Земля и вовсе исчезла, а я со страхом уставился на появившийся впереди Нептун. Планета была видна, когда мы были еще в десятках миллионов миль от неё. Мне Нептун показался миром, украшенным драгоценными камнями. Огромные города на поверхности планеты светились мягкими, золотистыми огнями, а где-то в глубине их сверкали яркие огни ртутных и неоновых ламп. И тут мой спаситель снова «заговорил»: — Мы — машины — конечное творение человечества. Когда мы появились, людей уже почти не осталось. Хотя, возможно используя знания, накопленные человечеством, мы смогли бы спасти его. Но мы этого не сделали. Так было лучше и мудрее, чем дать человечеству окончательно деградировать. Эволюция происходит только при наличии внешнего давления. Деволюция начинается при отсутствии внешнего давления… падение может быть бесконечным… Все живое давно исчезло вСолнечной системы — настолько давно, что даже записей об этом не сохранилось. Я имею в виду мои воспоминания, а ведь я помню, все что случилось… однако мои воспоминания не простираются так далеко, как вы думаете… до того времени, когда созвездия… Впрочем, пытаться объяснить бесполезно. Все воспоминания, касающиеся гибели последних людей утрачены… А теперь мы прибываем в город, — тут он назвал его, однако я не берусь воспроизвести это название.  — Мы сможете вернуться на Землю через семь с четвертью ваших суток, потому что к тому времени будет наиболее благоприятное расположение магнитных полей и штампов поля. Я отвезу вас… Вот так я и вошел в этот город — живой город машин, которые были построены еще в то время, когда Вселенная была молодой. Тогда я не знал, что даже когда вся Вселенная рассыпется в пыль и последняя звезда станет черной и холодной, и от Солнца останется только горстка пыли, это планета с её городами-роботами будет существовать — последняя искорка света в давным-давно погибшей Вселенной… Тогда я этого не знал. — Вы удивлены тому, почему мы позволили людям вымереть? — поинтересовалась машина. — Так и в самом деле было лучше. В последний миллион лет перед своим исчезновением Человек утратил своё высокое положение… Ну, а мы пойдем дальше. Мы не хотим закончить, как люди. Это в нас заложено. Я чувствовал, что мой механический собеседник прав. Я мог понять слепое, бесцельное существование автоматических городов. У них не было разума, как такового, они лишь делали все, чтобы и дальше функционировать. Они вечно жаждали познать новое. И они шли этим путем бессчетное число лет. Кто-то когда-то привил им это научное любопытство и забыл указать цель. Мне вообще было удивительно, что оставались еще какие-то тайны мироздания, которые не разгадали эти машины. К тому же этим городам приходилось постоянно сражать с природой, с погодными условиями, разложением, коррозией. И эту борьбу им придется вести, пока они будут существовать… Машины, там на Нептуне, дали мне еду и питье — странные синтетические продукты и напитки. Они восстановили машину для производства пищи, которая не работала несколько миллиардов лет, только для того. чтобы я смог насытиться. Возможно это было им в радость. Это был еще один шаг к концу. Тем не менее машины в этих городах использовали очень мало энергии, причем очень эффективно. И единственным возможным топливом, который остался во всей вселенной, был водород. Из водорода — самого легкого из элементов, можно было построить любые, самые тяжелые элементы. На Земле не осталось ни атома водорода… Ни на одной планеты, кроме Нептуна его не осталось. Да и тут запас был не велик. Я использовал последние запасы, пока был там. Так что у них не осталось никакой надежды… Я прожил на Нептуне несколько дней, а машины уходили и приходили. Машины изучали меня, исследовали. В какой-то момент мне показалось, что у них осталась лишь одна проблема, которую они не хотели решить, потому что не могли решить. Они хотели создать человека… Машина, та что спасла меня, отвезла меня назад на Землю, настроившись на что-то рядом со мной, устойчиво светясь в сером свете. Она несколько часов ей понадобилось, чтобы настроить мои магнитные оси, своем местоположении в течении нескольких часов. Он не мог оставаться рядом, когда я снова мог коснуться оси времени. Машина вернулась на Нептун, улетев на несколько миллионов миль. В итоге я очутился в одиночестве в замороженном саду с его замороженной «жизнью». Как я хотел бы, чтобы рядом со мной был кто-то, с кем я мог бы поговорить… И тут что-то снизошло на меня, пока я сидел посреди ночи, посреди умирающей вселенной, на мертвой планете, где когда-то проживало множество мужчин и женщин… А где-то там затухала последняя искорка жизни на планете Нептун — последняя искорка бессмысленной жизни, которую и жизнью-то назвать было нельзя. Потому что настоящая жизнь была мертва. Мир был мертв. Я знал, что никогда на этой планете не прозвучит нового звука. Для всего что существовало в этой Вселенной осталось очень мало времени. Это было неизбежно, неизбежный конец… Но я был из другого времени, когда звезды были могучими маяками пространства, а не умирающими мерцающими свечами на мертвой планете. Но все это было неизбежно, и свечи вот-вот должны были погаснуть. Я видел мертвые машины внизу, которые до последнего выполняли свой долг… Вселенная умрет через биллионы лет. Так будет. И я видел, как ушла последняя капля жизни и тепла. Когда я был там, звезды давно мертвы и давно перестали испускать энергию. Они были мертвы, но их тела все еще испускали свет, прежде чем окончательно потухнуть. И тут я побежал. Я побежал прочь от мерцающих красных звезд в небе. В черноту мертвого города туда, где не было ни света, ни тепла, ни жизни. ни имитации жизни… А потом что-то заставило меня остановиться. Я закрутил кислородные вентили своих баллонов, потому что хотел умереть в здравом разуме, так как знал, что никогда не вернусь… И тут случилось невозможное… Вот я здесь и вдыхаю воздух полной грудью. Не знаю, как я вернулся. но видимо машина с Нептуна предвидела это. Машина что-то говорила о пружине, которая срабатывает при путешествиях во времени, что-то о магнитных осях и каких-то полях… Но я знаю только одно, я видел мертвую планету — мертвую Землю  — в свете умирающих звезд. Теперь я знаю, что ждет наш мир в конце всех времен…  
    19 сентября 2016
    Последняя редакция: 12 октября 2016